Наступление на Киев и оккупация Донбасса, — командующий НГУ Пивненко

Начнут ли россияне новое наступление на Киев и возможна ли полная оккупация Донбасса — об этом в интервью Новини.LIVE рассказал Александр Пивненко, генерал-майор, командующий Национальной гвардией Украины.

Какова ситуация на Донбассе, где задействована НГУ?

— Там довольно неплохая ситуация и для НГУ, и для ВСУ. Мы выдержим, Доброполье останется за нами, это на 100%, в этом году боев за Доброполье даже не будет. Мы там стабилизировали обстановку, и все будет в порядке. Используем дроны, мидлстрайки, дроны на тактическом уровне, артиллерию, танки — там работает все и работает довольно слаженно.

Конечно, будут наступательные действия противника, они не уменьшаются, там высокая активность — 1 к 6. Мы даже не считаем по людям, потому что это было бы гораздо больше. Мы считаем по подразделениям.

Поставлены задачи по усилению других городов на Донбассе, и они выполняются. Что касается других городов, то, например, Славянск защищен лучше. Ситуация там улучшилась. Больше внимания требует Краматорск, там нужно пресечь налеты КАБов и дронов, и выстроить эшелонированную оборону, чтобы не было инфильтрации противника. Чтобы мы могли уничтожать противника на втором-третьем эшелоне. Такая тактика работает.

Насколько далеко противник от Краматорска и Славянска?

— Третий корпус проводил там масштабную операцию и мы им немного дали по зубам. Сейчас они перегруппировываются, и наша задача за это время — быстро нарастить потенциал в оборонительной операции. А на некоторых направлениях, где есть возможность, действовать активно. С учетом потерь людей, которых мы не можем себе позволить терять. Мы не выиграем эту войну людьми. Это 100%. Это нужно понимать. Поэтому вперед мы должны двигаться технологически.

"Вивальди" — спецоперация, о которой говорит весь мир, была неожиданной для врага?

— Неожиданной. А зачем врагу рассказывать, что мы будем делать? Зачем это? Чтобы он начал действовать и перебрасывать резервы?

Они очень сильно вводят в заблуждение своих руководителей, а те — высшее руководство. Это для нас плюс. Пусть так и дальше действуют. Чем больше они будут это делать — тем лучше мы потихоньку будем вычищать, зачищать, укрепляться и выполнять свои задачи.

Сейчас нам нужно быстро и уверенно дойти до определенных запланированных рубежей. Еще несколько недель на это у нас есть. Потому что зона боевых действий постоянно увеличивается, передвижение практически невозможно, из-за этого возникают серьезные проблемы с ротацией.

В Покровском регионе вообще двигаться невозможно, ехать на БМП и тому подобное. Чтобы провести ротацию, военнослужащие по 2–3 дня идут на позицию. Понимаете? 2–3 суток они добираются до позиций и по 2–3 суток уходят с позиций.

Можно ли заменить людей на передовой НРК и дронами?

— А НРК нельзя сбить дроном? Это же движущаяся цель. Давайте смоделируем ситуацию. Выставляем мы, например, турель, туда прилетает вражеский дрон и что дальше? Или заканчивается боекомплект. Кто его пополнит? Все, противник захватил траншею и выбить его оттуда будет очень трудно. Поэтому без людей на передовой никак.

Если бы вы оценили нынешнее состояние российской армии, которая находится на ваших направлениях?

— Они активно работают над своим совершенствованием. Пехотинцев нечего оценивать, это люди, идущие в одну сторону. А вот тактика действий беспилотных средств, экипажей, систем — они неплохо воюют.

Если бы они так плохо воевали — мы бы уже вернули свои территории. Технологически они сейчас достаточно хорошо подготовлены. Да, у них нет такого разнообразия дронов, как у нас, но у них достаточно серьезный масштаб имеющихся. Та самая "молния" сделана из ничего, но она летит и везет на себе 10–15 килограммов взрывчатки. Как противотанковая мина, которую бросают на позицию, и поверьте, это очень неприятная ситуация для нас.

У нас же много разных типов дронов, сотни, поэтому с технологической точки зрения у нас ситуация с дронами лучше.

Каковыми сейчас есть наши мидлстрайки?

— У них есть проблемы, но они справляются. Где-то у них что-то вышло из строя, но они перестроились и продолжают сражаться. Точно так же, если что-то случится, мы перестроимся и будем сражаться дальше.

Нам не следует недооценивать противника, ведь он очень серьезен и преследует устойчивые цели. Нам в стране нужно мобилизоваться, сдержать наступление врага, отговорить его от дальнейших действий по захвату Украины и перейти к переговорным процессам, например.

К сожалению, мы не можем просто так за всех стоять и полностью защитить Европу. Сделать это собственными силами невозможно. В этой войне гибнут наши молодые парни и девушки, мы уничтожаем наш потенциал для развития.

Что происходит в Харьковской области? Ведь враг туда ворвался, а мы его оттуда не выгнали.

— Не выгнали, потому что не хватает подразделений. Подразделения мы перебрасываем на более сложные участки. В Харьковской области задачу выполняет наша "Хартия". И они не только держат оборону, но и не допустили продвижения противника вперед.

Угрозы, в частности, городу Харькову, где проживает 1,2 млн человек, пока нет?

— Ну, разве что от дронов. Но эта угроза существует для всей Украины. А физически продвинуться в сторону Харькова — противник этого не сделает. Это не так просто.

У нас в принципе по фронту неплохие новости. Все стабилизируется, вот увидите. Не скажу насчёт дронов-перехватчиков, шахедов — это история Воздушных сил, но там тоже ведутся определенные разработки. Со временем мы стабилизируем и наше небо.

Сейчас фронт не представляет такой проблемы, чтобы мы терпели поражение. Мы не терпим поражения вообще, а даже укрепляемся. Но нужно наращивать системы ПВО, создавать собственные системы защиты, и это нужно делать очень активно, потому что противник тоже будет модернизироваться.

Прибывают ли на фронт вновь мобилизованные россияне в рамках новой мобилизации?

— Прибывают. Это будет, но это не такая уж проблема, если построена работающая система обороны и командир каждого направления знает, как действовать и что делать. Мы их остановим. Не будет такого, что они, как тараканы, навалом пройдут, побегут и остановятся у Днепра. Такого не будет. Даже если где-то будут локальные провалы — все стабилизируется на 100%.

Почему они говорят "отдайте Донбасс"? Так забирайте его! Потратьте на это три года, а мы посмотрим, сколько из вас мы уничтожим за это время.

То есть мы сейчас настолько хорошо укрепились на Донбассе, что России для оккупации понадобится примерно три года?

— Мы над этим работаем. Я знаю, что этот процесс идет. Для каждого подразделения на уровне корпусов есть утвержденная стратегия. И ситуация с каждым днем будет улучшаться. Да, есть проблемы с людьми, но это постоянные проблемы.

Поэтому мы при поддержке Президента, министра внутренних дел Ивана Выгивского и секретаря СНБО Игоря Клименко создали Центр по набору иностранцев. Второй такой центр функционирует при Министерстве обороны. Это экспериментальное постановление, которое позволяет нам, Национальной гвардии, набирать иностранцев из разных стран для ведения боевых действий. Мы видим в этом большую перспективу.

Много желающих?

— В основном, преимущественно, идут колумбийцы. У нас хорошо налажена система, и мы будем над ней работать дальше. Вот, например, Купянск мы в основном зачищали с помощью колумбийцев.

И в целом у нас много желающих из более чем 20–30 стран.

Так сколько лет понадобится России для полной оккупации Донбасса?

— Минимум два. Что касается людей, то в России стабильно в месяц минус 30 тысяч, и эти темпы мы точно не будем сбавлять. Особенно с развитием экипажей. За год мы удваиваем масштабы.

Как вам работается с Редисом, легендарным командиром «Азова» Денисом Прокопенко?

— Супер, как и с командиром "Хартии" (Игорь Оболенский. — ред.), как и со всеми остальными командирами бригад. У нас очень слаженная команда. Каждый понимает каждого. Я, как руководитель, понимаю их, никто никого не обманывает, никто никому не рассказывает каких-то сказок. Есть задачи, они их выполняют. Они меня не беспокоят — я их тоже сильно не беспокою.

Есть какие-то вопросы — они решаются. Если можно решить на моем уровне, то это делается на моем уровне. Если на уровне министра внутренних дел — значит, на уровне министра внутренних дел. То есть, наше министерство очень слаженно работает по всем направлениям. Это и ГСЧС, и ГПСУ, и Нацпол — все они постоянно выполняют задачи как на фронте, так и в тылу.

Что касается командиров «Хартии» или «Азова», то в случае необходимости они могут быть даже пехотинцами. Но их опыт на данный момент — это командование оперативного уровня. Наша задача — показать, как можно воевать с меньшими потерями для себя и с большими для противника. Вот этим они сейчас и занимаются.

Насколько вероятно наступление на Киевскую область со стороны Черниговской и Сумской областей?

— Не думаю, что они так быстро найдут необходимое количество людей. Эта цифра сейчас составляет от 70 тысяч. На сегодняшний день мы этого не видим. Но если у них будут ресурсы — они это будут делать. Поверьте. Это, может, не вопрос этого года, но что-то они такое придумают.

Возможно, это не будет со стороны Черниговского направления. Хотя оно наиболее реальное, чтобы соединиться с Сумской областью и проложить буферную зону. Это более реальные планы, которые в принципе возможны. Когда они будут реализованы — зависит от нас.

Чем лучше мы будем уничтожать противника и наносить по нему удары в глубине, по живой силе, по его логистическим подразделениям — тем меньше у него будет шансов это сделать.

К тому же в случае вторжения — наши Силы обороны будут перемелевать личный состав РФ?

— Так и будет. Они там, условно говоря, могут пройти какое-то определенное количество километров, если мы не сдержим их сразу. Но у нас уже есть определенный опыт, поэтому так не получится.

Захватить Киев — нереально. Пусть сначала возьмут Славянск.

Наиболее вероятный сценарий, если мы проспим, условно говоря, — это буферная зона на 10–15 километров. Я не уверен, что у них вообще что-то получится.

Как нам минимизировать потери людей на фронте?

— Не раскрывать позиции и сбивать их средства поражения нашими перехватчиками. Чем больше мы будем их сбивать и не давать этим средствам уничтожать наших пехотинцев — тем лучше они будут держаться и тем меньше будет потерь. Вот в чем суть. Ведь основные ранения мы получаем от дронов.

Это уже не стрельба?

— Может быть, 10 %, и то не на всех направлениях. Перестрелки у нас происходят во втором-третьем эшелоне, там, где действуют подразделения специального назначения, которые зачищают территории. Вот там и происходят стрелковые бои.

И мы стараемся в основном атаковать их с помощью дронов, потому что они прячутся в подвалах, откуда их трудно выкурить. Но это уже задача спецподразделения. А задача пехотинца — защитить его от средств поражения.

Также нужно уничтожать их расчёты и экипажи.

Как дальше будет меняться эта война? Какой она будет, например, в следующем году?

— В 2014-м на тебя сыграла свою роль твоя подготовка. Как стреляешь, как двигаешься, какова тактика действий, планирование — всё это было важно.

Сейчас это тоже важно, помимо стрелковой подготовки. Она неважна, если сидишь на первой линии обороны, условно говоря. Даже в 22-м году было неплохо, когда мы защищали Харьковскую область. Была хорошая история, дронов вообще не было, можно было спокойно работать за счёт своих навыков.

Сейчас стрелковые бои сведены к минимуму?

— Если наши военные находятся на позиции и слышат противника — они могут выйти, вступить в стрелковый бой и, благодаря тому, что противник не ожидал этого, одержать победу. Но потом могут быть последствия. То есть позиция будет раскрыта, и туда начнут летать дроны, КАБы и уничтожать всё. Такая вот история, как понимаете.

Что будет в следующем году? Классические методы ведения боевых действий останутся. Это танкисты, противотанкисты, ПВО. У нас ещё появятся дроны и больше экипажей. Следующая война — это война за малое небо. Если у нас там будет преимущество — мы будем доминировать на фронте.

То есть это рои дронов в небе?

— Да. У нас довольно быстро развивается искусственный интеллект, автоуправление, когда один пилот может управлять несколькими десятками дронов, например. Сейчас в условиях радиоэлектронной борьбы это работает плохо. Но мы работаем над тем, чтобы было лучше.

Еще появятся НРК, которые сами будут перемещаться по точкам. Будет один оператор, у которого будет 10 логистических дронов, он будет прокладывать себе 10 маршрутов и управлять ими всеми. И всё это будет находиться вдали от линии фронта, и я думаю, что уже летом мы увидим первые такие экипажи.

Когда искусственный интеллект будет управлять другими дронами с конкретными задачами — это уже будет совсем другая история.

Еще один довольно спорный вопрос — вероятность мобилизации женщин. Что вы об этом думаете?

— У нас женщины и так воюют, без мобилизации. Например, в НГУ — более 8 тыс. Они работают в штабах, командуют, находятся на позициях.

Как вам работается с новым главнокомандующим Михаилом Драпатым?

— Работается прекрасно. Человек знает, как воевать, руководить, имеет опыт, и мы часто пересекались на разных направлениях. У нас военная иерархия построена очень просто: есть руководители, которые ставят задачи, а есть военнослужащие, которые их выполняют.

Я — командир для своих военнослужащих, но у меня есть свои начальники. Наши задачи — укрепить позиции, насколько это возможно, обеспечить логистику, снабдить техникой, дронами, боеприпасами. Все, что мы можем, насколько позволяет бюджет, мы делаем.

Вы боевой генерал и находитесь на войне с 2014 года. Что поддерживает вас в сложные моменты?

— Погоны здесь ни при чем. Если понадобится, например, и я, и главный командующий, и командиры корпусов, встанем в один строй и будем выполнять необходимые задачи. Но если есть хороший опыт оперативного построения — его следует применять.

Самое сложное — общаться с родными. Могут поступать запросы о пленных, о без вести пропавших. Это проблема, которую очень сложно решать, потому что иногда мы не можем провести эвакуацию из-за рисков на активных направлениях.

Или заменить человека, который 200 суток сидит на одной позиции. Просто физически мы не можем вывезти его и провести ротацию. Потому что они там находятся в полуокружении. А родным это очень трудно объяснить. Они правы со своей точки зрения, абсолютно правы. Они говорят: «Мы отдали вам военнослужащего, он погиб, верните нам его тело». А мы не можем, потому что там либо серая зона, либо полуокружение, либо что-то ещё.

И это самое сложное?

— Да, потому что после таких разговоров уже нет работы. Условно говоря, ты уже измотан, принимаешь это на себя — это очень тяжело. Действуешь на автомате и что-то подписываешь.

Знаете, три года назад я выглядел по-другому. Если взять мои фотографии, даже те самые из Бахмута, я был другим человеком. Но это война. Возможно, если бы я не принимал всё это близко к сердцу, наверное, я бы чувствовал себя нормально.

Когда я был спецназовцем — я всегда знал, что будет война. И я к этому готовился. Это был 2014 год, 2022 год. Когда я стал командиром подразделения в 2018 году, я своим военным на построении постоянно говорил: «Готовьтесь к войне, потому что она будет». Они смотрели на меня и думали, что я, знаете, сошел с ума. Но когда война началась — они спрашивали: а откуда я знал?

И мы оказались самыми подготовленными.

Сейчас, как командующий, я вообще хочу, чтобы эта война закончилась. Не хочу, чтобы люди гибли.

Хотела уточнить насчёт военных, которые по 200 суток находятся на позициях. Как они там так долго выдерживают?

— Благодаря нашим логистическим операциям. Постоянно снимаем с ними видео, отправляем родным, если у них нет возможности выйти на видеосвязь. Бывает, они у нас шашлык просят. И мы доставляем. Это их, возможно, и держит на тех позициях. Потому что они не сдались. А могли, условно говоря, сказать, что им лучше попытаться сдаться в плен и, возможно, это даже спасет им жизнь. Поэтому они не просто герои, это люди из стали.

Задачи о присвоении им звания Героев уже поставлены. Единственное, чего очень не хочется, — чтобы они получили его посмертно. Для нас самое важное, чтобы они вышли оттуда целыми.

Напомним, по данным Министерства обороны, военный сервис Starshield, обеспечивающий спутниковую связь Starlink, работает без ограничений.

По словам Владимира Зеленского, РФ намеренно усилила атаки на Украину после ослабления санкций и появления попыток давления на Киев.